Вычитав как-то у Сергея Есенина «Гой, ты Русь моя!», я в юности часто думал, а как же мне, удмуртскому поэту, сказать подобную фразу? Если я скажу «Гой, Русе мынам!» это будет не естественно, как-то поддельно. Нет в удмуртском нарративе подобного понятия. Удмурт может сказать «мынам шаере, ас шаере!» (моя родина!) или «мынам Удмуртие!» (моя Удмуртия), но не более того. Потому что удмуртский язык не разработал в своем нарративе государственные маштабы. А вот космический маштаб пожалуйста – мынам дуннее, ас дуннее (мой мир), мынам музъеме, ас музъеме (моя земля), мынам шундые (моё солнце). И, причем, удмуртская фраза, за счёт притягательной формы «е», сильнее звучит, чем русская.
Но однажды я услышал у нашего Флора Васильева:
«Хватает Волге широты и сини,
Но с Камою она еще сильней.
И для меня бы не было России
Без маленькой Удмуртии моей».
Я сразу сказал себе, что Флор Васильев – великий поэт! Потому что он нашёл, как это сказать. И отсюда же, как мне кажется, он вытащил фразы «наши ягоды вкусные самые!», «наши сосны высокие самые!». Эти фразы очень даже перекликаются нарративом Есенина. Это все говорит о такой же страстной любви к Отечеству. Конечно же, находки Флора этим не завершаются. Его любовь к отчему дому, к малой родине – родным Бердышам – только усиливают его позиции в этом направлении. И даже фраза «Мон язычник, инмаре – Кылчин!» (Я язычник, бог мой – Кылдысин!»), не говорит нам о религиозных понятиях, а открывает удмуртский нарратив что природа, расстилающаяся от малой до великой родины, – это и есть целиком мой удмуртский дом, который начинается с маленькой деревни, с отчего дома.
Вообще-то мы уже переходим к основному, главному, самому распространённому удмуртскому нарративу. Как вы знаете, в русской литературе нет родного дома, куда герой страстно хочет возвращаться. Если Одиссей возвращается домой, то в Гоголевской «Одиссее» герою некуда возвращаться, у Чичикова нет дома, поэтому он кружит, и в конце концов оказывается в каторге (это известно из черновиков писателя). А можно ли жить в домах Манилова, Ноздрева, Собакеевича, Плюшкина, Коробочкиной?.. Нет, конечно, даже Плюшкин, который часы хотел подарить Чичикову, но не смог разжать свои руки, продал всё своё имущество и пришёл к Чичикову на каторгу… (Тоже из черновиков Н. Гоголя). У других писателей я тоже не увидел такого дома куда хочется возвращаться. У Обломова дом весь шатается, в Тихом Доне в дом Григория поселяется его враг… Герасим, утопив Муму, уходит сам не знает куда… Базаров приходит умирать… Нет, не найдете в русской литературе дома, куда очень хотят возвращаться. Да, и сам Одиссей, после возвращения домой, уйдёт из своего дома, так говорит ему Тиресий. Уйдёт к нам на Волгу, с веслом на плече…
А вот удмуртский герой именно возвращается домой. Потому что дом для него всё. Вы же знаете, что удмурты рядом со своим новым домом долго ещё держат старый… Редко кто его разбирает. Это не случайно. Посмотрите, какая любовь к родному дому в одной из самых популярных удмуртских песен:
«Анае гурзэ эстэм дыр но
Муръётӥз ӵыныз потэ, дыр.
Корказь выжыяз потэм, дыр, но –
«Пие бертэ!» – шуэ, дыр.»
Это, конечно, удмуртский нарратив, и он заключается не только в любви к родному дому, но и к своей матери. Удмурты считают, что дом без матери пустеет. А в этой песне тоже весь этот нарратив начинается именно от слова «Анай» (Мама). «Мать моя уже печку затопила, наверно,/ Из печной трубы, наверно, уже дым выходит./ Вышла , наверно, на крыльцо/ И говорит, что сын у меня возвращается».
Ознакомившись с поэзией Олега Алексеевича Поскребышева, я сразу увидел в его творчестве прежде всего именно удмуртский нарратив. Да, он русскоязычный поэт. Но в деревне Бани, где он родился, он жил вместе с удмуртами и, видимо, с детства напитался удмуртским нарративом. Как я это определяю? Очень просто, например, любимая поговорка удмуртов «Син курда, ки ужа» (Глаза боятся и, а руки делают), я уверен, является удмуртским нарративом. И, наоборот, поговорка «у страха глаза велики» является – русским. У Олега Поскребышева мы видим одни удмуртские нарративы. Наверное, поэтому его поэзия часто перекликается с поэзией Флора Васильева и других удмуртских поэтов. Во-первых, большая часть его стихов посвящены матери и дому. Я не побоюсь сказать, что почти половина его творчества. Вот кто не узнает в этих строчках удмуртский нарратив:
«За печкою сверчок стрекочет.
От самовара пар столбом.
Мир вечен, крепок и устойчив,
И вечен в нем
Наш добрый дом».
Или же в стихах о «Сибирском тракте» мы опять видим знакомую из удмуртской литературы картину:
«Ямщиком был прадед мой.
Дед кормился тем же делом.
Колокольчик под дугой
Днём и ночью песни пел им».
Многие удмурты работали ямщиком, как и отец нашего знаменитого, к сожалению, репрессированного классика удмуртской литературы Кедра Митрея. В своем произведении «Дитя больного века» писатель много говорит о сибирском тракте. Из многочисленных отрывков удмуртских произведений мы хорошо знаем, что удмурты уважали, жалели каторжан, которые одолевая версты за верстами шли по этой дороге в Сибирь, а иногда останавливались в таких деревнях как Бани и мылись в деревенских банях… Они , наверное, благодарили бога, за то что их покормили, мыли и т.д. И поэтому такие деревни, как Бани превращались в святые места. И вот эту любовь к отчему дому Олег Алексеевич сохранил на всю свою жизнь. Поэтому мне очень хочется, чтобы мы, удмурты, не забывали открывать книги Олега Алексеевича, которому нынче 10 июля исполнилось бы 95 лет. Олег Поскребышев как никто достоин этого. А тот кто познакомится с его литературным творчеством, обязательно поймёт, что я называю удмуртским нарративом…
Олег Поскрёбышев
Я продавал отцовский дом
Я продавал отцовский дом
С рябиной возле тына,
Которую ещё с отцом
Из лесу принесли мы.
Я продавал отцовский дом
С большою русской печкой,
С высоким рубленным крыльцом,
С колодцем у крылечка.
Я продавал отцовский дом
Родимое гнездовье,
С его трудом, с его теплом,
С печалью и любовью.
Я продавал отцовский дом,
А возле – мать стояла,
И слёзы горькие молчком,
Вся обмерев, глотала.
Я продавал отцовский дом –
Так с мамой нас припёрло.
…Как будто камень, слёзный ком
Опять стучит мне в горло.
И те же думы жгут огнём,
Чуть невзначай задень их:
Я продавал отцовский дом,
А он дороже денег.
СПЛАВ НА РЕКЕ ЧЕПЦЕ.
Ах, Чепца, — витое русло
В гривах белых!
Ах, Чепца не любит трусов –
Любит смелых!
Мы идём — багры на плечах –
Вдоль откосов.
Солнце стрелы в стрежи мечет,
Гаснет в плёсах.
Мы ль когда себя роняли
В деле кровном!
Словно клавиши рояля,
Тонут бревна.
Тонут бревна под ногами —
Легче! Легче!
А река звенит о камни,
Рвет и мечет.
А река гудит, клокочет,
Бревна кружит.
Ах, не любит одиночек –
Любит дружных!
Мы стоим и лес баграми
Гоним с маху.
Вздулись мускулы буграми,
Рвут рубаху.
Пусть река нас часто мает
На заторах,
Но и мы у ней ломаем
Буйный норов.
И гремит о сплаве слава
В водах синих.
Ах, Чепца не любит слабых –
Любит сильных
БРАТЬЯ
Русский да удмуртский –
Два починка
Жили, воздухом одним дыша.
Связывала их в лугах тропинка,
Разделяла во поле межа.
Точно два ведра на коромысле,
Над Чепцой гляделись вглубь и ввысь,
А потом, подумав да помыслив,
Взяли и в один котёл слились.
Отстучала стройка —
И такое
Началось в полях и на лугах!
Рук-то вдвое, силушки-то вдвое –
Значит, вдвое удаль и размах.
И порадовать друг дружку есть чем
По-соседски, как придут домой:
В этот дом зовут на перепечи,
На пельмени тащат в дом другой.
А у крутоярья на лужайке –
Где сквозь мураву не выбьешь пыль,
Вторят гусли бойкой балалайке,
Вслед за ялыке гремит кадриль.
Новой молодости честь и место,
Все сговорено у молодых:
– Милый мой! – шепнет дружку
невеста,
– Гыдыке! – ответит ей жених.
Солнышко им светит по-отцовски,
Мать-эемля дары несёт в руках…
И лопочут дети, чуть от соски,
Сразу на обоих яэыках.
Всей деревней люди в жизнь такую
Выгребают дружно в два весла,
Но о дружбе даже не толкуют,
И без слов она красна-ясна.
Лишь утрами, на здоровье вешнем,
Вдвое славят дружбу у Чепцы
Рядышком обжившие скворешни
Из обеих деревень скворцы.
очень интересно, пишите больше,читается очень легко и даже заряжаешся от вашей энергии